Электронная библиотека

- Своей земли девать некуды! - строгим хозяйственным тоном говорил и Тихон Ильич. - Не война-с, а прямо бессмыслица!

И в злорадное восхищение приводили его вести о страшных разгромах русской армии:

- Ух, здорово! Так их, мать их так!

Восхищала сперва и революция, восхищали убийства.

- Как дал этому самому министру под жилу, - говорил иногда Тихон Ильич в пылу восторга, - как дал - праху от него не осталось!

Но как только заговорили об отчуждении земель, стала просыпаться в нем злоба. - "Все жиды работают! Все жиды-с да вот еще лохмачи эти - студенты!" И непонятно было: все говорят - революция, революция, а вокруг - все прежнее, будничное: солнце светит, в поле ржи цветут, подводы тянутся на станцию... Непонятен был в своем молчании, в своих уклончивых речах народ.

- Скрытен он стал, народ-то! Прямо жуть, как скрытен! - говорил Тихон Ильич.

И, забыв о "жидах", прибавлял:

- Положим, что и музыка-то вся эта нехитрая-с. Правительство сменить да земелькой поровнять - это ведь и младенец поймет-с. И, значит, дело ясно, за кого он гнет, - народ-то. Но, конечно, помалкивает. И надо, значит, следить, да так норовить, чтоб помалкивал. Не давать ему ходу! Не то держись: почует удачу, почует шлею под хвостом - вдребезги расшибет-с! Когда он читал или слышал, что будут отнимать землю только у тех, у кого больше пятисот десятин, он и сам становился "смутьяном". Даже в спор с мужиками пускался. Случалось - стоит возле его лавки мужик и говорит:

- Нет, это ты, Ильич, не толкуй. По справедливой оценке - это можно, взять-то ее. А так - нет, нехорошо...

Жарко, пахнет сосновым тесом, сваленным возле амбаров, напротив двора. Слышно, как за деревьями и за постройками станции сипит, разводит лары горячий паровоз товарного поезда. Без шапки стоит, щурясь и хитро улыбаясь, Тихон Ильич. Улыбается и отвечает:

- Так. А если он не хозяин, а лодырь?

- Кто? Барин-то? Ну, это дело особая. У такого-то и со всеми потрохами отнять не грех!

- Ну вот то-то и оно-то!

Но приходила другая весть - будут и меньше пятисот брать! - и сразу овладевала душой рассеянность, придирчивость. Все, что делается по дому, начинало казаться отвратительным.

Выносил из лавки Егорка, подручный, мучные мешки и начинал вытрясать их. Макушка клином, волосы жестки и густы - "и отчего это так густы они у дураков?" - лоб вдавленный, лицо как яйцо косое, глаза рыбьи, выпуклые, а веки с белыми, телячьими ресницами точно натянуты на них: кажется, что не хватило кожи, что если малый сомкнет их, нужно будет рот разинуть, если закроет рот - придется широко раскрыть веки. И Тихон Ильич злобно кричал:

- Далдон! Дулеб! Что ж ты на меня-то трясешь?

Горницы его, кухня, лавка и амбар, где прежде была винная торговля, - все это составляло один сруб, под одной железной крышей. С трех сторон вплотную примыкали к нему навесы скотного варка, крытые соломой - и получался уютный квадрат. Амбары стояли против дома, через дорогу. Направо была станция, налево шоссе. За шоссе - березовый лесок. И когда Тихону

Скачать<<НазадСтраницыГлавнаяВперёд>>
(C) 2009 Электронные библиотеки