Электронная библиотека

Менi з жiнкою

Не возиться!

А тютюн та люлька

Козаку в дорозi

Знадобиться!

Я слушал, грустно и сладко чему-то завидуя. На закате мы гуляли, шли иногда в город, иногда в сквер на обрыве за собором, иногда за город, в поле. В городе было несколько мощёных улиц со всякой еврейской тор-говлей, с непонятным количеством часовых, аптекарских и табачных магазинов; эти улицы были каменны, белы, ды-шали теплом после дневного жара, на их перекрестках стояли киоски, где прохожие пили разноцветные сиропы с шипучей водой, и всё это говорило о юге и тянуло куда-то ещё дальше на юг, - помню, я часто думал тогда поче-му-то о Керчи. Глядя от собора в долину, я мысленно ехал в Кременчуг, в Николаев. В поле, за город, мы шли запад-ным предместьем, совсем деревенским. Его хаты, вишнё-вые сады и баштаны выходили в равнину, на прямую, как стрела, миргородскую дорогу. В далекой дали дороги, вдоль телеграфных столбов, медленно тянулась хохлацкая телега, влекомая двумя качающимися в ярме, клонящими головы валами, она тянулась и исчезала, как в море, вме-сте с этими столбами, - последние столбы уже чуть мая-чили в равнине, были как палочки малы. Это была дорога на Яновщицу, Яреськи, Шишаки...

Вечер мы нередко проводили в городском саду. Там играла музыка, освещённая терраса ресторана издали вы-делялась среди темноты, как театральная сцена. Брат шёл прямо в ресторан, мы иногда уходили в ту сторону сада, где он кончался тоже обрывом. Ночь была густо темна, тепла. В темноте внизу кое-где стояли огоньки и церков-но, стройно подымались и замирали песни - это пели па-рубки предместий. Песни сливались с темнотой и тиши-ной. Гремя, бежал там светящимися звеньями поезд, - тогда особенно чувствовалось, как глубока и черна доли-на, -и постепенно смолкал, погасал, точно уходил под землю. И опять были слышны песий, и весь круг горизон-та за долиной дрожал немолчной дрожью жаб, ворожив-шей эту тишину и темноту, повергавшей её в оцепенение, которому, казалось, не будет конца.

Когда мы всходили на людную террасу ресторана, она, после темноты, приятно стесняла, слепила. Брат, уже хмельной и умилённый, тотчас махал нам из-за стола, где с ним сидели Вагин, Леонтович, Сулима. Нас шумно уса-живали, требовали ещё белого вина, бокалов и льду. По-том музыка уже не играла, сад за террасой был тёмен, пуст, откуда-то доходило порой дуновение до свечей в стеклянных колпачках, осыпаемых ночными насекомыми, но все говорили, что время ещё детское. Наконец соглаша-лись: пора. И всё-таки не сразу расставались - шли домой ватагой, громко говоря, стуча по пешеходам. Сады спа-ли, таинственно чернели, тепло освещаясь низким светом поздней луны. Когда мы, уже одни, входили в свой двор, луна глядела в него, блестя в чёрных стеклах галереи; тихо трюкал сверчок; каждый листик акации возле флигеля, каждая веточка с удивительной четкостью и изяществом рисовали свою неподвижную тень на белой стене.

Всего милей были минуты перед сном. Скромно горела свеча на ночном столике. Счастьем свежести, молодости, здоровья входила прохлада в открытые окна. Сидя в ха-латике на краю постели, она тёмными глазами смотрела на свечу и заплетала мягко блестевшую косу.

Скачать<<НазадСтраницыГлавнаяВперёд>>
(C) 2009 Электронные библиотеки