Электронная библиотека

селе за первой от города станцией, возвращаясь домой с поздним ночным поездом... Зачем ездил, ходил? Она чувствовала то тай-ное, что, помимо всего прочего, было целью моего бродяжничества. Мой рассказ о фельдшерице в Шишаках поразил её гораздо больше, чем я думал. С тех пор в ней стала развиваться ревность, которую она старалась и не всегда могла скрывать. Так, недели через две после этого рассказа о Шишаках, она, в полную противоположность своему доброму, благородному, ещё девичьему характе-ру, вдруг поступила как самая обыкновенная "хозяйка дома" - нашла какой-то предлог и имела резкую твёр-дость рассчитать казачку, служившую нам.

- Я хорошо знаю, - неприятно сказала она мне, - что тебя это огорчило: ещё бы, так отлично "постукивает" башмаками по комнатам эта, как ты говоришь, "кобыл-ка", такие у неё точёные щиколотки, такие раскосые свер-кающие глаза! Но ты забываешь, как эта кобылка дерзка, своенравна и что моему терпению всё-таки есть мера...

Я ответил от всей души, с полной искренностью:

- Как ты можешь меня ревновать? Я вот смотрю на твою несравненную руку и думаю: за одну эту руку я не возьму всех красавиц на свете! Но я поэт, художник, а всякое искусство, по словам Гёте, чувственно.

XXVII

Однажды в августе я пошёл на хутор к толстовцам пе-ред вечером. В городе было безлюдно в этот ещё знойный час, к тому же была суббота. Я шёл мимо еврейских закрытых магазинов и старых торговых рядов. Медленно звони-ли к вечерне, в улицах уже лежали длинные тени от садов и домов, но всё ещё стоял тот особый предвечерний зной, что бывает в южных городах в конце лета, когда все сожжено даже в садах и палисадниках, которые изо дня в день пеклись на солнце, когда всё и всюду, - и в городе, и в степи, и на баштанах - сладко утомлено долгим летом.

На площади, у городского колодца, богиней стояла рос-лая хохлушка в подкованных башмаках на босу ногу; у неё были карие глаза и та ясность широкого чела, которая при-суща хохлушкам и полькам. В улицу, которая шла с площа-ди под гору, в долину, глядела предвечерняя даль южного горизонта, чуть видных степных холмов. Спустясь по этой улице, я свернул в тесный переулок между мещанскими поместьями городской окраины и вышел на леваду, чтобы подняться на гору за ней, в степь. На леваде, на гумнах среди голубых и белых мазанок, мелькали в воздухе цепы: это молотили те самые парубки, которые так дико и чудес-но гукали или пели на церковный лад в летние ночи. На го-ре вся степь, насколько хватало глаз, была золотая от гус-того жнивья. На широком шляхе лежала такая глубокая и мягкая пыль, что казалось, будто идешь в бархатных сапо-гах. И всё вокруг - вся степь и весь воздух - нестерпимо блестело от низкого солнца. Влево от шляха, на обрыве над долиной, стояла хата с облупившимся мелом стен - это и был хутор толстовцев. Я со шляха пошёл к нему це-ликом, по жнивью. Но на хуторе все оказалось пусто - и в хате, и вокруг хаты. Я заглянул в её открытое окошеч-ко - там густо зашумела по стенам, по потолку и в горш-ках на полках чернота несметных мух. Я заглянул в откры-тые

Скачать<<НазадСтраницыГлавнаяВперёд>>
(C) 2009 Электронные библиотеки