Электронная библиотека

что я дейст-вительно сплю, и воспользовался необходимостью опять быть в этот вечер на заседании в управе, тихо оделся и ушел... Думаю, что я не застрелился в эту ночь только потому, что твёрдо решил, что всё равно застрелюсь не нынче, так завтра. Когда в комнате посветлело от лунной млечности за окном в саду, я вышел в столовую, зажёг там лампу, выпил у буфета один чайный стакан водки, другой... Выйдя из дому, я пошёл по улицам, - они были страшны: немо, тепло, сыро, всюду вокруг, в голых садах и среди тополей бульвара, густо стоит белый туман, сме-шанный с лунным светом... Но вернуться домой, зажечь в спальне свечу и увидеть при её темном свете все эти раз-бросанные чулки, туфли, летние платья и тот пёстрый халатик, под которым я, бывало, обнимал её перед сном, целуя её поднятое, отдающееся лицо, чувствуя её теплое дыхание, было ещё страшнее. Спастись от этого ужаса исступлёнными слезами можно было только с ней, перед ней, а её-то и не было. Потом была другая ночь. Тот же скудный свет свечи в неподвижном молчании спальни. За чёрными окнами ров-но кипит в темноте ночной дождь глухой осени. Я ле-жу и смотрю в передний угол - в его треугольнике висит старая икона, на которую она молилась перед сном: ста-рая, точно литая доска, с лицевой стороны крашенная ки-новарью, и на этом лаково-красном поле образ богоматери в золотом одеянии, строгой и скорбной, - большие, чёрные, запредельные глаза в тёмном ободке. Страшный ободок! И страшное, кощунственное соединение в мыс-лях: богоматерь - и она, этот образ - и всё то женское, что разбросала она тут в безумной торопливости бегства.

Потом прошла неделя, другая, месяц. Я давно отказал-ся от службы, никуда не показывался на люди. Я одоле-вал воспоминание за воспоминанием, день за днём, ночь за ночью - и мне всё почему-то думалось: вот так когда-то, где-то, какие-то славянские мужики "волоком" пере-волакивали с ухаба на ухаб по лесным дорогам свои об-ременённые тяжкой кладью ладьи.

XXX

Я ещё с месяц мучился её вездесущим присутствием в доме и в городе. Наконец почувствовал, что нет больше сил выносить эту муку, и решил уехать в Батурино - про-жить там некоторое время, не загадывая о будущем.

Было очень странно войти в двинувшийся вагон, на-спех обняв брата в последний раз, - войти и сказать се-бе; ну, вот, опять свободен, как птица! Был тёмный зим-ний вечер без снега, вагон гремел в сухом воздухе. Я устроился со своим чемоданчиком в углу возле двери, си-дел и вспоминал, как любил повторять при ней польскую пословицу: "Человек создан для счастья, как птица для полета", - и упорно смотрел в чёрное окно гремящего ва-гона, чтобы никто не видел моих слез. Ночь до Харько-ва... И та, другая, ночь - от Харькова, два года тому на-зад: весна, рассвет, её крепкий сон в светлеющем ваго-не... Я напряжёно сидел в сумраке под фонарём, среди тяжкой и грубой вагонной тесноты, и ждал одного - утра, людей, их движения, стакана горячего кофе на харь-ковском вокзале...

Потом был Курск, тоже памятный: весенний полдень, завтрак с ней на вокзале, её радость: "В первый раз

Скачать<<НазадСтраницыГлавнаяВперёд>>
(C) 2009 Электронные библиотеки