Электронная библиотека

последнем концерте она видела, и Шаляпина спасал толь-ко его талант жестов, интонаций. Из-за кулис он прислал мне записку, чтобы я зашел к нему. Я пошел. Он стоял бледный, в поту, держа папиросу в дрожащей руке, тот-час спросил (чего прежде, конечно, не сделал бы):

- Ну что, как я пел?

- Конечно, превосходно, - ответил я. И пошутил: - Так хорошо, что я все время подпевал тебе и очень воз-мущал этим публику.

- Спасибо, милый, пожалуйста, подпевай, - ответил он со смутной улыбкой. - Мне, знаешь, очень нездоро-вится, на днях уезжаю отдыхать в горы, в Австрию. Го-ры - это, брат, первое дело. А ты на лето куда?

Я опять пошутил:

- Только не в горы. Я и так все в горах: то Монмартр, то Монпарнас.

Он опять улыбнулся, но очень рассеянно.

Ради чего дал он этот последний концерт? Ради то-го, вероятно, что чувствовал себя на исходе и хотел про-ститься со сценой, а не ради денег, хотя деньги любил, почти никогда не пел с благотворительными целями, лю-бил говорить:

- Бесплатно только птички поют.

---

В последний раз я видел его месяца за полтора до его кончины, - навестил его, больного, вместе с М. А. Алдановым. Болен он был уже тяжело, но сил, жизненного и актерского блеска было в нем еще много. Он сидел в кресле в углу столовой, возле горевшей под желтым аба-журом лампы, в широком черном шелковом халате, в красных туфлях, с высоко поднятым надо лбом коком, огромный и великолепный, как стареющий лев. Такого породистого величия я в нем прежде никогда не видал. Какая была в нем кровь? Та особая севернорусская, что была в Ломоносове, в братьях Васнецовых? В молодости он был крайне простонароден с виду, но с годами все ме-нялся и менялся.

Толстой, в первый раз послушав его пение, сказал:

- Нет, он поет слишком громко.

Есть еще и до сих пор множество умников, искренне убежденных, что Толстой ничего не понимал в искусст-ве, "бранил Шекспира, Бетховена". Оставим их в сторо-не; но как же все-таки объяснить такой отзыв о Шаляпи-не? Он остался совершенно равнодушен ко всем досто-инствам шаляпинского голоса, шаляпинского таланта? Этого, конечно, быть не могло. Просто Толстой умолчал об этих достоинствах, - высказался только о том, что по-казалось ему недостатком, указал на ту черту, которая действительно была у Шаляпина всегда, а в те годы, - ему было тогда лет двадцать пять, - особенно: на избы-ток, на некоторую неумеренность, подчеркнутость его всяческих сил. В Шаляпине было слишком много "бога-тырского размаха", данного ему и от природы и благо-приобретенного на подмостках, которыми с ранней мо-лодости стала вся его жизнь, каждую минуту раздражае-мая непрестанными восторгами толпы везде и всюду, по всему миру, где бы она его ни видала: на оперной сцене, на концертной эстраде, на знаменитом пляже, в дорогом ресторане или в салоне миллионера. Трудно вкусившему славы быть умеренным!

- Слава подобна морской воде, - чем больше пьешь, тем больше жаждешь, - шутил Чехов.

Шаляпин пил эту воду без конца, без конца и жаждал. И как его судить за то, что любил он подчеркивать свои си-лы, свою удаль, свою русскость, равно как и то, "из какой грязи попал он в князи"? Раз он показал мне карточку сво-его отца:

Скачать<<НазадСтраницыГлавнаяВперёд>>
(C) 2009 Электронные библиотеки