Электронная библиотека

- Жара. Кактусы жирные. Дурак Симон с отвисшей губой удит рыбу.

- Выходит Иисус: не мужчина и не женщина.

- Фома (неверный!) - контролирует.

- Пришлось уверовать: заставили и надули.

- Вложил персты и распространителем стал.

- А распространять заставили инквизицию, папство, икающих попов - и Учредилку...

Поверят ли читатели "великого поэта" в эти чудовищ-ные низости? А меж тем я выписываю буквально. Но дальше:

- Андрей Первозванный. Слоняется, не стоит на месте.

- Апостолы воруют для Иисуса вишни, пшеницу.

- Мать говорит сыну: неприлично. Брак в Кане Гали-лейской.

- Апостол брякнет, а Иисус разовьет.

- Нагорная проповедь: митинг.

- Власти беспокоятся. Иисуса арестовали. Ученики, конечно, улизнули...

А вот заключение конспекта этой "Пьесы":

- Нужно, чтобы Люба почитала Ренана и по карте от-метила это маленькое место, где он ходил...

"Он" написан, конечно, с маленькой буквы...

---

В этой нелепости ("а распространять заставили икаю-щих попов - и Учредилку"), в богохульстве чисто клини-ческом (чего стоит одна эта строка, - про апостола Пет-ра, - "дурак Симон с отвисшей губой"), есть, разумеется, нечто и от заразы, что была в воздухе того времени. Бо-гохульство, кощунство, одно из главных свойств револю-ционных времен, началось еще с самыми первыми дуно-вениями "ветра из пустыни". Сологуб уже написал тогда "Литургию Мне", то есть себе самому, молился дьяво-лу: "Отец мой, Дьявол!" и сам притворялся дьяволом. В пе-тербургской "Бродячей Собаке", где Ахматова сказала: "Все мы грешницы тут, все блудницы", поставлено было однажды "Бегство Богоматери с Младенцем в Египет", не-кое "литургическое действо", для которого Кузьмин на-писал слова, Сац сочинил музыку, а Судейкин придумал декорацию, костюмы, - "действо", в котором поэт По-темкин изображал осла, шел, согнувшись под прямым уг-лом, опираясь на два костыля, и нес на своей спине суп-ругу Судейкина в роли Богоматери. И в этой "Собаке" уже сидело немало и будущих "большевиков": Алексей Толстой, тогда еще молодой, крупный, мордастый, являл-ся туда важным барином, помещиком, в енотовой шубе, в бобровой шапке или в цилиндре, стриженный а la мужик; Блок приходил с каменным, непроницаемым лицом красавца и поэта; Маяковский в желтой кофте с глаза-ми сплошь темными, нагло и мрачно вызывающими со сжатыми, извилистыми, жабьими губами... Тут надо кстати сказать, что умер Кузьмин, - уже при большевиках - будто бы так: с Евангелием в одной руке и с "Декамероном" Боккачио в другой.

При большевиках всяческое кощунственное непот-ребство расцвело уже махровым цветом. Мне писали из Москвы еще тридцать лет тому назад:

"Стою в тесной толпе в трамвайном вагоне, кругом улы-бающиеся рожи, "народ-богоносец" Достоевского лю-буется на картинки в журнальчике "Безбожник": там изо-бражено, как глупые бабы "причащаются", - едят кишки Христа, - изображен Бог Саваоф в пенсне, хмуро читаю-щий что-то Демьяна Бедного..."

Вероятно, это был "Новый завет без изъяна евангели-ста Демьяна", бывшего много лет одним из самых знат-ных вельмож, богачей и скотоподобных холуев совет-ской Москвы.

Скачать<<НазадСтраницыГлавнаяВперёд>>
(C) 2009 Электронные библиотеки