Электронная библиотека

Я еще до сих пор переполнен впечатлениями этой зимы, весны и лета: мне действительно удалось пере-смотреть нею Россию во всех ее партиях, и с верхов и до низов. Монархисты, церковники, эсеры, большевики, добровольцы, разбойники... Со всеми мне удалось провести несколько интимных часов в их собственной обстановке..."

Это письмо было для меня последней вестью о нем.

Теперь уже давно нет его в живых. Ни революционе-ром, ни большевиком он, конечно, не был, но, повторяю, вел себя все же очень странно.

Вот девятнадцатый год: этот год был одним из самых ужасных в смысле большевицких злодеяний. Тюрьмы Че-ка были по всей России переполнены, - хватали кого по-пало, во всех подозревая контрреволюционеров, - каж-дую ночь выгоняли из тюрем мужчин, женщин, юношей на темные улицы, стаскивали с них обувь, платья, кольца, кресты, делили меж собою. Гнали разутых, раздетых по ледяной земле, под зимним ветром, за город, на пустыри, освещали ручным фонарем... Минуту работал пулемет, потом валили, часто недобитых, в яму, кое-как заваливали землей... Кем надо было быть, чтобы бряцать об этом на лире, превращать это в литературу, литературно-мистиче-ски закатывать по этому поводу под лоб очи? А ведь Во-лошин бряцал:

Носят ведрами спелые гроздья,

Валят ягоды в глубокий ров...

Ах, не гроздья носят, юношей гонят

К черному точилу, давят вино!

Чего стоит одно это томное "ах!". Но он заливался еще слаще:

Вейте, вейте, снежные стихии,

Заметайте древние гроба!

То есть: канун вам да ладан, милые юноши, гонимые "к черному точилу"! По человечеству жаль вас, конечно, но что ж поделаешь: ведь убийцы чекисты суть "снеж-ные, древние стихии":

Верю в правоту верховных сил,

Расковавших древние стихии,

И из недр обугленной России

Говорю: "Ты прав, что так судил!"

Надо до алмазного закала

Прокалить всю толщу бытия,

Если ж дров в плавильне мало, -

Господи, вот плоть моя!

Страшней всего то, что это было не чудовище, а тол-стый и кудрявый эстет, любезный и неутомимый говорун и большой любитель покушать. Почти каждый день, бывая у меня в Одессе весной девятнадцатого года, когда "чер-ное точило", - или, не столь кудряво говоря, Чека на Ека-терининской площади, - весьма усердно "прокаляла толщу бытия", он часто читал мне стихи насчет то "снежной", то "обугленной" России, а тотчас после того свои перево-ды из Анри де Ренье, потом опять пускался в оживленное антропософическое красноречие. И тогда я тотчас гово-рил ему:

- Максимилиан Александрович, оставьте все это для кого-нибудь другого. Давайте лучше закусим: у меня есть сало и спирт.

И нужно было видеть, как мгновенно обрывалось его красноречие и с каким аппетитом уписывал он, несча-стный, голодный, сало, совсем забывши о своей пыл-кой готовности отдать свою плоть Господу в случае на-добности.

1930

ГОРЬКИЙ

Начало той странной дружбы, что соединяла нас с Горь-ким, - странной потому, что чуть ли не два десятилетия считались мы

Скачать<<НазадСтраницыГлавнаяВперёд>>
(C) 2009 Электронные библиотеки